«Время собирать камни»

Опубликовал Езерская Елена в 16.07.2025

Категории

Эксклюзив

Теги

Для оркестра этот год особенный. Ему, ровеснику Победы в Великой Отечественной войне, тоже исполнилось 80 лет. В представленной москвичам программе присутствует элемент отчетности. Три произведения (Римского-Корсакова, Рахманинова, Хачатуряна) – своеобразный дайджест наиболее значимых событий активно прожитого творческого сезона в преддверии этой даты, и одновременно – свидетельство верности магистральной линии творчества дирижера и коллектива – просветительской. «О сколько нам открытий чудных» принес концерт петербуржцев 28 июня в Большом зале Московской консерватории!

Совершенно уникальная способность Антона Лубченко извлекать из кладовых мировой музыки произведения недооцененные, забытые, в полной мере проявилась в проекте «Римский-Корсаков – 180». Думаю любители музыки любого культурного центра нашей страны могут позавидовать петербуржцам, которым в 2024 году посчастливилось в рамках этого фестиваля услышать и открыть для себя такие, чрезвычайно редко исполняемые, произведения русского классика, как Прелюдия-кантата «Из Гомера», Кантата «Свитезянка», Прелюдия «Над могилой», памяти М. Беляева, «Увертюра на русские темы для оркестра»,
«Сказка» для симфонического оркестра,
Концерт для фортепиано с оркестром,
Фантазия на 2 русские темы для скрипки с оркестром, Сюита из музыки к опере «Пан Воевода», Квинтет для флейты, кларнета, фагота, валторны и фортепиано и Струнный секстет ля мажор. Каждое из них позволяло расширить представления о композиторе и его эпохе, осознать – «не счесть алмазов» в музыкальной сокровищнице Римского-Корсакова.
Но подлинной жемчужиной среди открытых публике сочинений Римского-Корсакова является Симфоническая сюита «Ночь на горе Триглав» из музыки к III акту оперы-балета «Млада» (1892). Напомню, что идея для создания данного произведения, необычного по жанру (особенно для XIX века!), в начале 1870-х гг. была предложена директором императорских театров С. Гедеоновым группе композиторов «Могучей кучки» (Кюи, Бородину, Мусоргскому, Римскому-Корсакову). Коллективный опус не был реализован, но в 1889 году A. Лядов подтолкнул Римского-Корсакова самого написать оперу «Млада». В последствии композитор считал это произведение решающим и даже итоговым для себя лично.
«Ночь на горе Триглав» – идеальное произведение для бенефиса оркестра. Выдающийся дирижер Евгений Светланов писал о нем: «Что касается оркестра, то, пожалуй, ни в одном произведении самого Римского-Корсакова, ни в сочинениях его последователей нет такой роскошной, фантастически изобретательной и абсолютно самобытной звукописи. Она гипнотизирует, завораживает, ослепляет и заставляет вновь и вновь восхищаться творением гения русской музыкальной классики».
Потрясающая по красоте партитура раскрывается постепенно, подобно лепесткам цветка или завораживающему восходу солнца. В этой неспешной естественности зарождения музыки – интрига развития «сюжета» живописного симфонического полотна. Когда из шорохов струнных, реплик инструментов, подобных разрозненным звукам просыпающейся живой природы (как это напоминает «Волшебное озеро» Лядова!), вдруг «вспыхивают» мощным ослепительным светом аккорды медных духовых, ты кожей ощущаешь ворвавшуюся в зал живую энергию солнца. В сочинении виден каждый артист оркестра, каждому дана возможность стать творцом этой картины. И все музыканты Губернаторского оркестра Санкт-Петербурга максимально соответствовали этой задаче. «Крупный план» каждой группы, солиста был практически идеален: блестящая медь, волнующие соло деревянных духовых, словно сказочные, тропические птицы щебетали флейты, сумасшедшая энергетика ударных, выразительные соло виолончелей и как-то по-особому нежно-сентиментально, прямо из сердца русской музыки 19 века, звучали скрипки.
Дирижер Антон Лубченко в этом произведении подобен живописцу, стоящему перед огромным чистым холстом, на который не спеша наносит звуковые краски, мазки, линии. «Проявляющиеся» на полотне очертания внешнего мира сначала словно покрыты дымкой, как в технике сфумато. Кажется, дирижер любуется акварельной нежностью переливов тембровых светотеней, до поры сдерживая интенсивность красок, постепенно смешивая их между собой для достижения фантастических колористических сочетаний. Но когда он дает мощный волевой импульс для неистовых оркестровых нарастаний, то в высшей точке напряжения держит, словно натянутыми вожжами, клокочущую лаву звуков до тех пор, пока она не заполнит собою все существо не только слушателей, но и музыкантов до предела переносимости и невозможности дышать от восторга перед открывающейся грандиозностью. В этот момент кажется, что весь оркестр превращается в огромный трепещущий огненный шар, так велика излучаемая энергия. А потом – дирижер словно «гасит», «растушевывает» мощь оркестрового звучания, «растворяя» ее в серебристом трепете арф и удаляющемся за горизонт рокоте литавр.
Невероятно яркое и увлекательное «прочтение» полотна непревзойденного мастера музыкальной живописи представил оркестр. Подчеркну, сложность этой партитуры такова, что произвести столь сильное художественное впечатление, возможно было только при глубоком творческом взаимопонимании между оркестром и дирижером. И оно было!

«Ночь на горе Триглав» по словам Светланова «как бы “раздвигает” горизонты музыки и вширь, и вглубь», а ее удивительные гармонические и ритмические открытия очевидно предвосхищают «открытия автора “Млады”, приведшие к знаменитому “Кащею”, а от них же — через “Весну священную” Стравинского — к завоеваниям композиторов конца XX века». Сюита, прозвучавшая в начале, дала многозначительный импульс к развитию драматургии всей программы, которая у Лубченко всегда точно продуманна. Раскрывавшаяся в процессе прослушивания логическая связь между сочинениями Римского-Корсакова, Рахманинова и Хачатуряна оказалась очень интересной.
Из наследия Сергея Рахманинова за прошедший год дирижер и оркестр тоже извлекли нечасто исполняемые произведения. В фестивале имени Станислава Горковенко (многолетнего руководителя оркестра) исполнили Первую симфонию С. Рахманинова, с успехом повторив ее в Москве. В Театре им. В. Ф. Комиссаржевской к 160-летию легендарной русской актрисы, имя которой носит театр, представили изумительную по музыке незавершенную оперу «Монна Ванна». Вера Федоровна вдохновила композитора на ее написание своей игрой в одноименной пьесе Мориса Метерлинка.
Для московской программы был выбран Концерт №4 для фортепиано с оркестром. Губернаторский симфонический сотрудничает со многими выдающимися современными пианистами – Д. Мацуев, Е. Мечетина, С. Давыдченко, В. Малинин, П. Лаул и др. В этот раз с оркестром выступил Филипп Копачевский. Оркестр и солист продемонстрировали прекрасное ансамблевое взаимодействие, несмотря на недостаток предварительных репетиций. Но в окружении двух сочинений – Римского-Корсакова и Хачатуряна – Концерт Рахманинова вызвал размышления не столько об исполнительской интерпретации, сколько о судьбе этого рахманиновского сочинения и его месте в драматургии программы. (Кстати, мне кажется очень ценным, что концерты, составленные Лубченко, позволяют не только оценивать качество исполнения, но и рефлексировать по поводу концепций программ).
Русский классик XIX века Римский-Корсаков и советский классик Арам Хачатурян принадлежат к мировоззренчески и эстетически цельным эпохам. Размещенный между их произведениями Четвертый концерт Рахманинова заиграл иными смыслами. Это не могло произойти ни с одним другим концертом композитора. В контексте программы Концерт №4 наиболее отчетливо проявился, как сочинение, зафиксировавшее мучительные поиски композитора себя нового, вне родной почвы. В нем словно задокументированы метания и неудовлетворенность автора произведением, созданным спустя десятилетие после эмиграции. Начав работать над ним еще в России, Рахманинов за границей бесконечно редактировал Концерт, внося правки в партитуру, особенно после довольно холодно встреченной премьеры в 1927 году, и окончательно переработал ее во вторую редакцию в 1941 году. И в этой (уж, извините!) переходной противоречивости Четвертого концерта – трагизм судьбы художника. Говорю об этом не для того, чтобы вынести эстетический приговор (вспоминая известный анекдот, понимаю, что Рахманинову, как и Джоконде уже все равно, что я о них думаю), а для того, чтобы сформулировать неожиданно обнаружившееся некое новое слышание этого сочинения именно в контексте восприятия московской программы санкт-петербургского оркестра.
Невольные цитаты в Четвертом из абсолютного шедевра, русского до каждой ноты Второго концерта – словно фантомные боли тоски Рахманинова по России. А «свинговость» во второй части (неслучайно был увлечен рапсодиями Гершвина в этот период), цфасмановская фактура фортепианной партии в начале 3 части, – вторжение звуковой атмосферы Америки, пропитанной джазом. Эти стилистические нюансы Филипп Копачевский выявил довольно тонко, не нарочито. Но наиболее ярко солист и оркестр раскрылись в драматических страницах финала, где уже обнаруживается «силуэт» другого Рахманинова, будущего автора философских, ностальгически-пророческих «Симфонических танцев», написанных в 1940 году.
Четвертый концерт – это своеобразный исторический перекресток не только в судьбе композитора, но и в русской музыке в целом. Ощущение наползающей тревоги, металлический лязг, ритмическая агрессивность в музыке финала, столь не свойственные прежнему Рахманинову, уже были нами услышаны в «Ночи на горе Триглав» Римского-Корсакова. Но, если у Римского-Корсакова это только предслышание грядущего страшного времени, то в Четвертом концерте Рахманинова абсолютно мандельштамовские вопросы к ХХ веку:

Век мой, зверь мой,
Кто сумеет
Заглянуть в твои зрачки
И своею кровью склеит
Двух столетий позвонки?

Сочиняя его за океаном, вплоть до начала 41 года, Рахманинов словно пытался дотянуться душой и услышать неизбежно приближающуюся к Родине беду. Но выразить трагизм и ужас войны в полной мере и с невероятной силой убедительности суждено было уже не ему, а ее очевидцам – композиторам пост рахманиновского поколения, представителям новой многонациональной советской музыки, подобным Араму Хачатуряну, произведение которого и завершало концерт Губернаторского симфонического оркестра Санкт-Петербурга. По всеобщему признанию, исполнение оркестром под управлением А. Лубченко Симфонии №2 («Симфония с колоколом») А. Хачатуряна стало событием.
О написанной в 1943-44 годах симфонии, Хачатурян говорил: «Я старался воплотить в обобщенных музыкальных образах те думы и чувства, которыми живет сегодня наш народ». Чем же нас, сегодняшних, так взволновала эта симфония? Что вызвало такой бурный отклик слушателей? Мне кажется, в первую очередь – это открытые, яркие, пронзающие до каждого нерва, живые, не сконструированные, не сымитированные эмоции. Сегодня, в век искусственного интеллекта и компьютерных технологий, к сожалению, и человек, и искусство теряют свою естественность, натуральность. Во всем – ощущение подделки, эрзаца, заменителя, фейка. А музыка Хачатуряна – живая, из плоти и крови! Чистая как горный воздух, обжигающая, как пламя огня, нежная, как кожа ребенка, пугающая, как любая природная стихия, с великим достоинством и благородством вырастающая из плодородной почвы национальной культуры. Она покоряет честностью и правдивостью чувств, без искажений, перелицовки, двойного дна, без лукавых «подмигиваний» постмодерна. Здесь беда – это беда, горе – горе, сострадание – сострадание, любовь – любовь, торжество, гордость, ликование – подлинные, искренние, «со слезами на глазах». Именно поэтому огромное по времени звучания произведение держало нас в напряжении, невозможно было оторваться! Оказалось, что мы невероятно соскучились по такой искренности и правде искусства.
Хочется сказать огромное спасибо дирижеру и коллективу за то, что подарили редкую возможность услышать это произведение невероятной эмоциональной силы и красоты оркестрового письма. Симфония Хачатуряна – одно из свидетельств мощи русско-советской композиторской школы. И как здесь опять не воздать должное Антону Лубченко, который последовательно возвращает к жизни наследие, преступно отмененных вместе с Советским Союзом, советских композиторов – Тищенко, Гаврилина, Фрида, Кабалевского, Хачатуряна. Надеюсь, этот список имен будет продолжен.
Если Сюита Римского-Корсакова была эффектным началом оркестрового бенефиса, то симфония Хачатуряна – его триумфальным завершением. Весь концерт стал актом вдохновенного коллективного творчества, в котором во всем блеске проявилось исполнительское мастерство оркестра. Тем не менее позволю себе выделить наиболее яркие соло и группы. Отмечу сольные высказывания Евгении Наумовой (виолончель), Никиты Стрелкова (кларнет-пикколо в Римском-Корсакове), Ильи Кочкина (соло бас-кларнета в Хачатуряне), Вадима Довбыка (соло рожка в Хачатуряне и Рахманинове), Анны Суздалкиной (соло флейты в Рахманинове), Роланда Думбадзе (гобой), Артема Артёмова (фагот), Владислава Дыбаля (колокола), Маргариты Дёминой (партия фортепиано в симфонии Хачатуряна). Как всегда уверенно вел за собой струнные и блестяще солировал концертмейстер Григорий Тадтаев. Хочу выделить прекрасную работу группы контрабасов, особенно в трагическом шествии 3 части симфонии Хачатуряна (концертмейстер Андрей Абакумов). И, конечно, выбранные произведения Римского-Корсакова и Хачатуряна – это просто настоящий бенефис ударных! Невозможно забыть те ощущения, которые вызывали звуковые нагнетания, замирания, тревожная пульсация литавр (Валентин Глузд и Анатолий Смирнов)! Мощный, гипнотизирующий поток энергии, транслируемый всеми музыкантами и направляемый дирижером в зал, вызвал восторг слушателей и непрекращающиеся овации.
Елена Истратова
Автор фотографий – Эмиль Матвеев.